Режиссер Владимир Головнев на примере своей картины «Цинга» рассказал об особенностях съемок игрового кино в тундре, уважении к культуре народов Севера и о том, как фильмы о Севере стали собирать зрителей в прокате

Завершается прокат фильма «Цинга», первой художественной ленты известного режиссера-документалиста Владимира Головнева. Съемки велись на Ямале, в центре сюжета ненецкая легенда о коварной и ныне побежденной болезни – цинге. Ранее Владимир Головнев уже снимал картины о северной жизни, правда, документальные, а знакомство с тундрой у него началось еще в раннем детстве. Вместе со своим отцом, этнографом Андреем Головневым, ныне директором Кунсткамеры, Владимир неоднократно выезжал в экспедиции в регионы Крайнего Севера. Чем весь этот бэкграунд помог режиссеру снять художественный фильм с высокой степенью этнографической достоверности, а также о том, как картина собрала более семи тысяч зрителей в прокате без громкой рекламной кампании и с ограничением «18+», Владимир Головнев рассказал «КМНСОЮЗ-NEWS».

– Владимир, все ли получилось в фильме «Цинга» из того, что вы задумывали?

– Абсолютно все при создании фильма получиться, конечно, не может никогда. Мы подстраивались под реальность, у нас было всего 19 съемочных дней. Нам приходилось балансировать со сценарием, что-то упрощать, несколько сцен пришлось убрать из сценария, потому что сроки и северные условия внесли свои коррективы. Но, тем не менее, большую часть из того, что мы задумывали, удалось реализовать. Так что фильм получился, история сложилась.

– Чем работа над художественной лентой отличается от создания игрового кино в северных условиях?

– Я несколько раз работал на Крайнем Севере как документалист. Когда ты – режиссер мобильной документальной группы, состоящей из пяти человек и меньше, то можешь позволить себе принимать резкие решения по мере того, как меняется погода и обстановка. И группа сразу подстраивается, начинает работать в новых условиях. В игровом кино резкие повороты реализовать гораздо сложнее чисто организационно. Например, наша съемочная группа состояла из 80 человек, и такой большой коллектив обладает естественной инертностью для резких решений. А в условиях Крайнего Севера подчас эти резкие решения очень нужны. 

Север постоянно заставляет менять планы, провоцирует на честное и настоящее творчество, когда все, что было расписано и подготовлено заранее, нужно ежечасно корректировать.

Хотя у игрового кино своя специфика, опыт в документальном кино мне очень помог. Значительная часть событий фильма происходит на ненецком стойбище. Мы его построили на том же месте, где еще недавно стояло настоящее стойбище, создали его по тем же лекалам. Роль бабки Ели сыграла исполнительница ненецкого фольклора Тамара Семеновна Куйбина, она ненка, работает на этностойбище, для нее это все родное. И когда она только зашла на наше стойбище, то начала просто жить в нем, как привыкла в тундре. Что-то готовила, чистила головы оленя. Значительная часть сцен с Елей у нас документальная, оператор просто снимал, что она делает в привычной для себя обстановке. Снятые таким образом кадры очень ценны, потому что сыграть такие тонкие моменты просто невозможно. Конечно, в теории все эти моменты можно было бы воспроизвести актерски, но они вызывали бы совсем другую эмоцию. Даже если в кадре находится артист с киноопытом, он все равно не сможет сыграть так, как эти действия проживает человек, для которого такая обстановка является родной.

^{Фото из архива Свердловской киностудии}

Если в документальном кино группа подстраивается под ситуацию, то в художественных фильмах все эти моменты, создающие атмосферу, как правило, выстраиваются и создаются. Но, учитывая большую долю неопределенности в экстремальных северных условиях, документальный опыт нам очень помог.

Например, в фильме есть сцена с оленьим хороводом, когда они кружатся вокруг Никиты Ефремова, исполнившего в картине главную роль. Эта сцена была во многом снята документально. Вы можете себе представить, сколько бы нам усилий стоило получить такие кадры полностью постановочно: олени едва ли слушают режиссерские команды. Можно было бы, наверное, подключать искусственный интеллект, но я был категорически против этого, потому что в данном случае это нарушило бы естественность. Мы думали, как можно организовать сцену с оленями, но в какой-то момент они начали кружить по-настоящему. Совершенно случайно – сами. Никита Ефремов тогда готовился к совсем другому эпизоду, сцену с оленями мы еще не репетировали. Кроме того, он был в другом костюме, в другом гриме. Но он быстро отреагировал, переоделся и встал в центр оленьего хоровода. Важно, что он не испугался – представьте, вокруг кружатся огромные животные, с рогами, копытами. Но Никита Ефремов смело забежал в центр хоровода и начал играть. У него была с собой рация, и я ему в оперативном режиме говорил, что нужно делать.

^{Фото из архива Свердловской киностудии}

– Часто ли актерам приходилось проявлять выдержку на съемках?

– Да, потому что северная стихия – это преодоление, постоянная экстремальность. Были ситуации, близкие к критическим. Например, мы снимали сцену в лодке. Там находились два актера – Дмитрий Поднозов и Никита Ефремов. Я с несколькими другими участниками группы был на небольшом расстоянии на съемочном катамаране. Дул очень сильный ветер (больше 30 метров в секунду), я ничего не мог слышать. Мы снимали в центре большого водоема. Вся техника, которая могла отключиться, вышла из строя. Все, что могло не работать, не работало. Все, кто мог устать, устали. Лодку все время куда-то сносило диким ветром. В какой-то момент я заметил, что в лодку с актерами поступает вода и она начинает оседать. Сами артисты в этот момент играли сцену и говорили текст. Но я в тот момент не мог думать о режиссуре, у меня была одна мысль: «Хоть бы лодка успела дойти до берега». К счастью, все обошлось, их лодка благополучно причалила, более того, та сцена получилась. Я долгое время думал, что актеры не заметили воду в лодке. По крайней мере, тогда, на берегу, никто из них ничего мне не сказал. Но недавно я говорил с Никитой Ефремовым, он сказал, что видел, что лодка тонет. И продолжал играть! То есть включенность актеров была поразительная и в значительной степени то, что фильм сложился, обусловлено их высокой выдержкой и профессионализмом.

– Одну из главных ролей сыграла Евгения Манджиева, известная актриса с калмыцкими корнями, за плечами которой работа в таких проектах, как «Нулевой пациент», «Угрюм-река». Рассматривали ли вы возможность участия ненецких актрис, пусть без такого впечатляющего портфолио, но погруженных в ненецкие традиции?

– Как я уже говорил, роль Ели исполнила Тамара Семеновна Куйбина, были и другие ненецкие актеры. Если смотреть чисто математически, то большинство людей, которые снялись в «Цинге», – это жители Ямала, хотя это и не главные роли. На съемки они попали через кастинг. Он был очень широкий. Соответствующие объявления публиковали структуры правительства Ямала, администрации районов, библиотеки, дома культуры. Объявления выходили в СМИ и соцсетях. Признаюсь, мы получили меньше заявок, чем хотели бы. И среди кандидатов практически не было людей с актерским опытом.

У нас, напомню, было всего 19 съемочных смен. Соответственно, за это время нам нужно было отснять все сцены на стойбище. Если бы у нас на главных ролях были актеры без киноопыта, мы бы точно не успели. Да, Тамара Семеновна Куйбина раньше в фильмах не снималась, и она была очень органичной и настоящей. 

По согласованию с руководством Ямала, в том числе при поддержке которого велись съемки картины, было принято решение, что некоторые роли исполнят профессиональные актеры других национальностей. Помимо Евгении Манджиевой, у которой калмыцкие корни, есть у нас актеры-якуты. В Якутии много человек с киноопытом, многим известен феномен якутского кино, можно сказать, что оно уже вышло на индустриальный уровень, благодаря этому  есть люди разных возрастов, типажей, которые могут играть разные роли. Такого опыта у ненецкого кино пока не случилось. Может быть, случится, все-таки на Ямале снимается много фильмов. Но я еще раз подчеркну, что к нам приходили люди вообще без актерского опыта и мы с ними работали.

^{Фото из архива Свердловской киностудии}

– Были ли у фильма консультанты?

– Нам помогали соблюсти этнографическую достоверность многие общественные деятели Ямала. Хотя сценарий был выстроен максимально корректно, все равно важно было, чтобы его изучили люди, которые знают эту культуру изнутри. Огромную помощь нам оказали почетный гражданин Ямала, первый президент Ассоциации «Ямал – потомкам» Сергей Николаевич Харючи и Эдуард Яунгад, который возглавляет сейчас эту ассоциацию. С нами на съемочной площадке был знаток ненецкого фольклора Евгений Худи. Он был всегда рядом. И периодически во время съемок он меня прерывал и говорил: «Так нельзя» или «Нужно так». Не могу сказать, чтобы я во всех моментах с ним соглашался, где-то мы находили точку компромисса. Я очень благодарен Евгению Худи, считаю, очень важно, что с нами всегда был человек, который этнографически корректировал наши творческие фантазии.

Такого рода работа с консультантом для меня была новым опытом в кино. В моих документальных фильмах не было постоянного присутствия консультанта на площадке. В доккино для нас особенно важно живое, непосредственное наблюдение. Важно, чтобы герой не смущался камеры и мог прожить в кадре важный отрезок своей жизни, по-настоящему. В игровом кино надо все выстраивать, продумывать, поэтому начинаются вопросы, а можно ли сделать так, как мы все это видим, не нарушая каких-то значимых традиционных моментов.

Помню, за пару дней до начала съемок Евгений Худи прочитал сценарий и подошел ко мне, указав на сцену, где старик сам себе делает гроб. Он сказал, что у ненцев так не принято.  Мы задумались, и тут я вспомнил, что много лет назад я приехал в гости к своему знакомому – пожилому ненцу. И увидел в его доме недостроенную лодку, над которой он работал. Я спросил, что он делает. Тот ответил, что мастерит себе лодку, чтобы на ней «уйти на закат». Я рассказал Евгению Худи про такой опыт, и он одобрил. И у нас старик мастерит в фильме себе лодку.

«Цинга» – это художественный фильм, и здесь определенный вымысел допускается. Но для меня важно, чтобы творческая фантазия грубо не нарушала этнографическую достоверность. Конечно, мы допускали вымысел и различные люфты, но останавливались там, где консультант говорил: «А вот так уже нельзя». Есть условная эмоциональная граница, где допустим художественный вымысел, где он даже приветствуется и ничего пространственно-культурного не нарушается. А есть грубые нарушения. Мы их старались избегать.

^{Фото из архива Свердловской киностудии}

– Сама цинга в фильме появляется в образе девушки. Это старинная легенда или она в ходу и сейчас?

– Сейчас эта легенда не в ходу, поскольку сама болезнь побеждена. Но если посмотреть источники, то в монографиях можно найти эту легенду, о том, что цинга является мужчинам в образе красивой женщина, а женщинам, соответственно, в образе мужчины. Упоминания о цинге у ненцев есть и в книге моего отца Андрея Головнева «Говорящие культуры». Говорится о цинге и в источниках 40-х и 50-х годов. Я допускаю, что в начале девяностых могли быть единичные случаи. Сейчас этой болезни, к счастью, в тундре нет.

–  Получали ли вы обратную связь после фильма от представителей ненецкой общественности? Понравился ли им фильм?

– Поскольку фильм снят при поддержке правительства Ямала, обратную связь от властей региона мы получили еще до премьеры. Что важно – положительную. И в целом те отзывы, которые я слышал от зрителей, были позитивными. Важно отметить, что в первую очередь все, с кем мы контактировали, оценивали именно то, насколько корректно была показана ненецкая жизнь. Вымысел, безусловно, есть и должен быть, но мы уделили значительное внимание экспертизе.

– Как, на ваш взгляд, нужно снимать фильмы о коренных малочисленных народах, чтобы это было корректно?

– Очень важно не пытаться сделать из северной этнографии нарочитую экзотику и не пытаться оценивать их жизнь нашей городской логикой. Именно этим, к слову, вначале фильма пытается заниматься наш главный герой ленты, но потом приходит к пониманию, что культура народов Севера очень богатая и всеобъемлющая, жизнь на Севере – это огромная сила и опыт. Люди, которые живут в чумах, просто живут по-другому. Их не надо даже пытаться сравнивать с жителями городов или деревень. Это другой уклад, он не лучше и не хуже! И это уникальный мир, который и нас может очень многому научить.

Как только мы уходим от сравнений и спекуляций, появляются новые грани и другая реальность, которую я и стремлюсь показывать в своих фильмах.

– Как вы оцениваете результаты фильма «Цинга» в прокате?

– Картина вышла в ограниченный прокат. По всей стране, почти во всех регионах, но ограниченным числом сеансов и с возрастной маркировкой «18+». И все равно фильм посмотрели в кинотеатрах более 11 тысяч человек, наработка на зал была очень приличная, кинозалы были заполнены. При этом сравнивать эту цифру с аудиторией, собирающей миллионы зрителей в кинотеатрах, заведомо неправильно. Мы понимаем, что есть определенная локализация, сам формат – особый. Это не фильм, который можно посмотреть после покупок в торговом центре на волне широкой рекламной кампании. У нас массированной рекламы не было, люди шли на сеанс через сарафанное радио, прочитав отзывы в соцсетях или статьи о фильме. Кассовые сборы в итоге составили 5,5 млн рублей. Но это совсем не итоговая сумма, фильм будет транслироваться на малом экране – в онлайн-кинотеатрах.

– По вашим ощущениям, есть ли у картин, рассказывающих правдиво и без моря спецэффектов о жизни в Арктике, шанс получить высокие кассовые сборы?

– Сейчас наиболее высокие кассовые сборы в России у детских картин. На детское кино идут минимум два человека – родитель и ребенок. А чаще – четыре-пять человек. А у нас – другая история, к тому же еще с возрастным ограничением «18+», которое рамкует нам количество людей, приходящих в кинотеатр. Но, знаете, как будто мы идем к росту кассовых сборов. Важность северной темы возрастает. Все больше режиссеров хочет снимать такое кино. Внимание к Северу усиливается. Другое дело, что это будут разные истории, в России развивается культура северного киносмотрения, что мы умеем находить истории и их воспринимать. Еще недавно фильмы о Севере со скромным бюджетом в принципе не соприкасались с прокатом или получали условные 100 тысяч рублей кассовых сборов. Это были фильмы не для проката.

Их позиционировали как авторское кино, прокат которого в лучшем случае ограничивался кинофестивалем. То, что сегодня такие ленты выходят вообще в прокат и даже собирают тысячи зрителей, это основательный шаг для кино о Севере. А дальше нужно только расширяться. И я думаю, что все для этого есть.

^{Фото из архива Свердловской киностудии}

– Планируете ли вы еще снимать кино о ненцах или других коренных народах российской Арктики?

– Да. Конечно. Для меня Север – это очень теплая и родная территория. Я вырос в семье североведа и с детства привык отдыхать не на юге, а на севере. И в школьные годы каникулы часто проводил в тундре. Этнография и мифология коренных малочисленных народов Севера – это мощнейший ресурс для истории, создания кинематографических миров, они уникальны.

^{Фото из архива Свердловской киностудии}

Ни для кого не секрет, что долгое время отечественная киноиндустрия смотрела на голливудское кино и находила именно там какие-то примеры для подражания. Сейчас идет переосознание собственной страны, регионов, многонациональности и становится очевидно, что Север может стать мощным источником вдохновения для кинематографа. И мы видим, что это уже происходит. Да, я планирую снимать кино о Севере. Но пока не буду вникать в детали. В кинематографии есть много примет, и одна из них – не говорить о своих планах. И это, кстати, есть в традиции многих народов Севера. Так что новые фильмы о нашей российской Арктике обязательно будут, но когда и какие именно, я пока не скажу. Могу лишь предположить, что будет интересно.

Справка «КМНСОЮЗ-NEWS»

Ф.И.О.: Головнев Владимир Андреевич

Регион: г. Москва

Деятельность: кинорежиссер, продюсер, сценарист, член Российского Союза кинематографистов