^{Фото Евгении Анфимовой}

Лингвист, носитель алюторского языка Анатолий Сорокин рассказал, как искусственный интеллект может помочь сохранить языки коренных малочисленных народов и почему из этого процесса нельзя выключать человека.

Известный на Камчатке исследователь языков коренных малочисленных народов Анатолий Сорокин, ранее возглавлявший центр межкультурных коммуникаций и этнолингвистических исследований КамГУ им. Витуса Беринга, занялся расшифровками архивных экспедиционных записей. Эту работу ученый ведет на базе Камчатского центра народного творчества. С 1957 года его специалисты отправлялись в экспедиции по всему полуострову и записывали беседы с носителями языков коренных малочисленных народов, большинство архивов не расшифровано. При этом в записях остались слова, речевые обороты, а также интересная и ценная информация – все это сейчас уже не используется и мало известно ученым. Одной из таких задач и занимается Анатолий Сорокин. Эту рутинную работу он ведет вручную, не доверяя ее искусственному интеллекту, хотя такие технологии есть, более того, Анатолий Сорокин активно их внедрял в лингвистическую практику. Почему нейросеть не может помочь в поиске старинных неизвестных слов, а для каких направлений ИИ полезен и эффективен, Анатолий Сорокин рассказал «КМНСОЮЗ-NEWS».

‒ Анатолий, а зачем вообще нужно расшифровывать аудио- и видеоархивы? Ведь ученые и так могут посмотреть интервью с носителями языков.

‒ Да, безусловно, могут. Но такие текстовые расшифровки широко используются для других исследований. Кроме того, сейчас сохранение языков коренных малочисленных народов перешло в цифровую плоскость, создаются приложения, разрабатываются «умные колонки», а «Яндекс» реализует масштабный проект по включению языков коренных малочисленных народов в свой онлайн-переводчик. Для всех этих цифровых инструментов требуется большой набор слов, предложений, текстов. И как раз расшифровки интервью с носителями языка дают массив данных, чтобы загрузить их в приложение или цифровую колонку.

‒ Для колонки, приложений и онлайн-переводчика нужен разный набор данных?

‒ Сами данные нужны в принципе одни и те же, но формат их подачи и объем необходимой информации разный. В «Яндексе» самые серьезные требования. «Яндекс» помогает, ежегодно проводит в своей штаб-квартире стратегические сессии, где рассказывает, какими должны быть данные, чтобы на их основе можно было собрать онлайн-переводчик.

Главная сложность ‒ нужно собрать очень много предложений на родных языках. Однажды звучала цифра 100 тысяч. И я знаю, что попытки создать такие наборы предложений предпринимались, в том числе и ведущими вузами страны. Фактически речь идет о создании корпуса языка. Однако в формате, который нужен именно для переводчика «Яндекса», создать такой корпус коренному малочисленному народу невероятно сложно, потому что значительная часть предложений окажутся похожи, ведь языки у нас хоть и очень богатые, но многие слова в жизни не используются. Поэтому важно признать, что в цифровом пространстве языки коренных малочисленных народов не будут обладать таким количеством слов, как, например, русский язык.

Но корпус языка в его классическом формате ‒ не единственный способ вывести язык коренного малочисленного народа в цифровую плоскость. Та база, которая собирается сейчас во многих регионах страны силами вузов и языковых активистов, может использоваться для обучения искусственного интеллекта. Я бы сравнил ИИ с ребенком. Он вырастает на радость родителям тогда, когда с ним занимаются, когда ему уделяют время. Так что ИИ нужно учить. Как раз на таких языковых примерах ‒ множестве слов и предложений.

^{Фото Евгении Анфимовой}

‒ А в каком формате может работать ИИ?

‒ Самое очевидное ‒ «умная» языковая колонка. Несколько лет назад нам довелось познакомиться с Айгизом Кунафиным, создателем «умной» колонки для башкирского языка. Он проявил инициативу и решил попробовать применить ИИ для его обучения корякскому языку. Вместе с нашими коллегами из Института филологии Сибирского отделения РАН Екатериной Леонидовной Тирон и Татьяной Александровной Голованевой мы провели обучение нейросети корякскому языку. 100 тысяч предложений у нас не было, отдали все данные, которые есть, и тестирование показало, что ИИ работает корректно.

Дело в том, что «умная» колонка и переводчик «Яндекса» созданы на разных платформах, поэтому у них отличаются принципы работы. Айгиз Кунафин в своей разработке задействует большие языковые модели, которые позволяют за короткий срок обучить нейросеть родному языку.

‒ И что может делать ИИ?

‒ Среди его умений ‒ расшифровка текста. Мы с коллегами сами тестировали ИИ, он хорошо транскрибировал файлы, были, конечно, небольшие ошибки, мы их устраняли.

‒ Почему вы не доверите нейросети расшифровку интервью со старейшинами из архива Камчатского центра народного творчества?

‒ Потому что вот с этой задачей она пока не справится. Я уже говорил, что из архивных интервью можно получить данные для обучения нейросетей. То есть в речи информантов звучат слова и обороты, которые в нынешней речи носители языка не используют. Поэтому даже обученная нейросеть их просто не знает, она их не может вычленить из общего потока речи.

Когда я сам расшифровываю какие-то слова и выражения, бывает, не знаю, как их правильно интерпретировать. Тогда я консультируюсь с другими носителями, мы проводим исследования, ищем какие-то связи в близких языках. Такую работу может провести только человек. Все это делается, как раз чтобы выявить новое слово, которое впоследствии выучит искусственный интеллект.

При этом ИИ может успешно выполнять задачи по транскрибированию в университетских проектах. Сейчас такую работу ведут магистранты Камчатского государственного университета имени Витуса Беринга.

‒ Какую роль в целом цифровые технологии могут сыграть в сохранении языков коренных малочисленных народов?

‒ Когда мы говорим о новых технологиях, не нужно ограничиваться только искусственным интеллектом. Даже привычные, казалось бы, технологии, такие как аудио- или видео, способны существенно помочь в вопросах сохранения родного языка.

Например, мы часто говорим про необходимость создания языковой среды. Почему это надо? Потому что мозг человека так устроен, что язык он легко учит, когда есть среда, везде звучит язык и человек в какой-то момент начинает различать слова, понимать речь. Это неосознанно происходит.

В чем глобальная сложность в изучении родных языков? В том, что люди не привыкли к звучанию родной речи и не могут выделять из нее отдельные слова, это просто для них поток звуков. Они могут взять и вычленить из речи не отдельное слово, а, например, полслова или полтора. У меня у самого так было, когда я уже в аспирантуре учил родной язык. Так было и с моими студентами, когда они учили другие языки, не обязательно языки коренных малочисленных народов, с японским, например, такая же ситуация. Студенты просто читают текст и обрывают слово буквально на половине.

^{Фото Евгении Анфимовой}

Когда учишь язык по учебникам, то, конечно, со временем такие ошибки прекращаются, люди начинают понимать язык, говорить на нем. Но успех зависит от многих факторов, все, наверное, слышали про способности к языкам. И это действительно так, кто-то легко осваивает язык по учебникам, для кого-то это требует больших усилий и люди могут бросить занятия, так и не выучив язык.

Но есть и другой путь ‒ погружение в языковую среду. По моему опыту, этот метод работает для всех, неважно, есть склонность или нет. Когда человек длительное время слышит речь на другом языке, он начинает ее чувствовать, выделять слова, на интуитивном уровне к нему приходит понимание, как строить предложения, как говорить.

Прослушивание аудиозаписей, а также просмотр видеоинтервью могут как раз погрузить человека в эту языковую среду.

‒ То есть таким образом можно создать цифровое «языковое гнездо»?

‒ Нет. Аудио- и видеоархивы могут стать дополнением. Но язык все равно крайне важно сохранять в семьях и нужно использовать его в живой речи. Это можно сравнить с концертом. Вы можете с телефона послушать концерт любого исполнителя, но это не сравнится с эмоциями, которые вы получите, если придете на этот концерт лично.

Точно так же и живая речь.

У нас на Камчатке есть очень хороший пример по стимулированию разговора на родных языках в семьях. Некоторое время назад учитель Елизовской средней школы № 2, председатель Ассоциации учителей родных языков, литературы и культуры коренных малочисленных народов Севера Камчатского края Маргарита Анатольевна Килик по линии Фонда президентских грантов реализовала проект семейных разговорных клубов, когда с детьми дома разговаривали на родных языках родители, бабушки или дедушки. И это не просто семейные беседы, это полноценный проект с системой отчетности.

Вот эти точки, где надо отчитываться, подтверждать, что занятие проведено, беседа состоялась, очень важны. Потому что говорить на родном языке, самим создавать эту среду крайне сложно. Я по себе это знаю. Я сам ‒ носитель алюторского языка, я на нем иногда думаю, вижу сны. Когда я созваниваюсь с нашими старейшинами, носителями алюторского, то стараюсь говорить с ними на родном языке. И они тоже стараются. Можно сказать, мы тормошим друг друга. Так вот, по опыту, непринужденная беседа у нас длится 5-10 минут, потом мы неосознанно начинаем переходить на русский язык. Потому что длительно поддерживать диалог действительно сложно. Если привычка говорить на родном языке сформируется с детства, то и во взрослом возрасте будет значительно проще использовать его в обиходе.

^{Фото Евгении Анфимовой}

Также важно понимать, что язык ‒ явление стеснительное. Если человеку сказать, что он как-то не так говорит, строит предложения, он закроется и не факт, что снова попытается заговорить на родном языке. А дома, в доверительной обстановке, как раз и формируется этот навык говорить. Кроме того, во время таких занятий дети погружаются в историю и традиции своей семьи, знакомятся с прошлым своего народа, а зная свои корни, прочно стоишь на родной земле. Так что со всех сторон обучение родному языку в семье имеет огромное значение.

‒ Можно ли выучить родной язык исключительно в школе?

‒ Это сложно. Потому что там, где родной язык преподается, часов мало, а само преподавание часто факультативное. Хотя есть много методических материалов, а школьные учителя родного языка хорошо владеют методикой преподавания. Они умеют учить, это важнейший принцип. Но нельзя исключительно на школу перекладывать все задачи по сохранению родных языков. Это должна быть комплексная работа, которую ведут семьи, ученые, носители языка, важную роль играют фольклорные коллективы, власти регионов через те же конкурсы или грантовые программы.

Также я убежден, что начиная уже с детских садов важно работать в связке со старейшинами – носителями языков. И это реализуется в небольших сельских детских садах и школах. Например, так построена работа в селе Тымлат Карагинского района Камчатки. Там также живут алюторцы. В детском саду ведется обучение родному языку и также регулярно туда приходят бабушки и дедушки, носители языка. Их приглашают на уроки, да и они часто приходят туда, например, забрать внуков после занятий. И носители говорят с ребятами на родном языке, не только со своими внуками, но и с другими детьми.

Когда мы приезжали в Тымлат в экспедицию, нас встретили дети, которые пусть очень робко, но пытались с нами говорить на алюторском. И мы их понимали.

То есть роль носителей языка в передаче его молодому поколению определяющая. И я считаю, что именно вокруг носителей, особенно когда их мало, должен формироваться такой круг общения, в который входили бы учителя, ученые, языковые активисты.

^{Фото из архива Анатолия Сорокина}

‒ А в чем задачи языковых активистов? Что они делают такого, с чем не могут справиться педагоги или ученые?

‒ Языковые активисты восполняют пробелы, которые находятся вне компетенций педагогов или научных институтов. В каждой структуре, школе или институте есть свои правила, нормы, требования, специалисты этих учреждений ведут работу в установленных им рамках. У языковых активистов таких рамок нет. Если посмотреть на гранты, которые пишут языковые активисты, то их проекты как раз направлены на устранение пробелов. Это очень важное поле деятельности, хотя по отдельности проекты кажутся иногда очень локальными и даже можно подумать: «Ну как это может помочь в сохранении родного языка?!» Но если все эти инициативы приплюсовать к той работе, которую ведут носители языка, педагоги и ученые, то получится очень целостная и красивая картина. Например, некоторое время назад корякская языковая активистка Карина Козуб выпустила этнокарточки. Казалось бы, а что в них такого. Но используются в работе в школах и этноцентрах.

Другой яркий пример ‒ приложение для ительменского языка, которое разработала несколько лет назад Мария Киле. Но именно с этого приложения началась большая работа по сохранению ительменского языка в цифровой среде.

Впоследствии и наша ученая Юлия Файзрахманова создала приложение по схожим принципам уже для корякского языка.

‒ Есть ли условия для изучения родных языков взрослыми? Могут ли родители выучить, например, алюторский язык, чтобы говорить на нем со своими детьми?

‒ Могут. Но, прямо скажу, это сложный путь. Алюторский язык сейчас в школах не преподается, даже в формате факультатива. Но есть описания грамматики, составленные исследователями алюторского языка Александром Кибриком, Сандро Кадзасовым и Ириной Муравьевой. В своей монографии они описали фонетику, грамматику. Очерк по грамматике алюторского языка составила также японская исследовательница Юкари Нагаяма, которая изучала языки народов Камчатки. Это не учебники в классическом понимании, но если есть мотивация, то их можно использовать для изучения родного языка. Алюторский язык считается бесписьменным, хотя мы все равно на нем переписываемся, но для человека, который только учит язык, это будет дополнительной сложностью. Лучший способ ‒ это именно слушать аудио- и видеозаписи из экспедиций. Многие материалы в текстовом формате выложены в открытый доступ, например, на сайте Камчатского центра народного творчества.

Если же погрузиться в теорию, как алюторского языка, так и любого другого языка коренных малочисленных народов, то возникнут сложности, в первую очередь с орфографией.

Во многих языках зачастую используются правила, которые непонятны большинству тех, кто на этих языках говорит. Потому что алфавиты составлялись в годы СССР, тогда же формировались правила. И подходы были актуальны на тот момент. Прошли десятилетия, изменились подходы к изучению даже иностранных языков. А родной язык воспринимается молодым поколением сейчас уже как иностранный. Но грамматика и письменность, созданная для родных языков, зачастую не менялись. Молодежь, которая учит родной язык, воспринимая его уже как иностранный, многие правила просто не может воспринять, это создает дополнительные сложности в изучении.

‒ Долгое время алюторский считался диалектом корякского, а сейчас получил статус самостоятельного языка. В чем сходства и отличия между корякским и алюторским?

‒ Для неспециалиста это очень разные по звучанию языки и многие не понимали, почему вообще алюторский язык относили к диалекту корякского. Но если анализировать лексический состав этих и других близкородственных языков, то можно обнаружить большие сходства. На Камчатке веками коряки, алюторцы, ительмены жили бок о бок, и, хотя у каждого народа свои традиции, все равно было тесное взаимодействие и сформировались определенные пласты лексики с одинаковой основой, хотя и обрамленной в аффиксы, характерные только для конкретного языка. А грамматика отличается.

При этом у алюторского языка много общего с чукотским.

Отличия между языками проявляются не только в каких-то структурах, которые изучают лингвисты. Во многих словах отражается принципиально иное отношение к мирозданию, к жизни. Например, в алюторском языке лексема аӈарив’в’и ‘звезды’ связана, возможно, с основой слова ‘Бог’, а в корякском лыляпычг’у ‘звезды’, если перевести дословно, то это ‘глаза, которые смотрят на нас сверху’.

Алюторцы ‒ морские жители, занимаемся в основном рыболовством, у нас рыболовецкая или морская лексика очень хорошо развита. Например, ‘морская звезда’ у нас называется (Ӄуткынняӄунин) ырыткусемынгын, в дословном переводе это ‘перчатка (Куткынняку) для стрельбы из лука’. Потому что морская звезда на ощупь шершавая, как перчатка, и пятипалая. Или морские ежи. У нас их называют инуӈкукаӈа, где кукаӈа ‒ это ‘кастрюля’, а инуӈ ‒ это значит ‘далекое’ или ‘иноземное’. Получается, дословно морской еж в алюторском ‒ это ‘заморская кастрюлька’. А еще у нас встречаются плоские морские ежи, у них на скелетиках что-то вроде цветочка из пяти лепестков, это следы от пяти щупалец. У нас они называются (Тиниаӈав’ытинин) мыйимкыюсгын, то есть ‘мешочек для вышивания (у Тинианаут)’, это родственница Куткынняку, создателя нашей Земли. Куткынняку является прародителем в наших сказках. А его племянницу Тинианаут описывали как мастерицу с мешочком для вышивания, на котором был вот такой цветок.

Или вот рыба. В магазин приходишь, видишь нерку или горбушу, на этикетке написано, что это лососевые рыбы. А у нас они назывались просто лыгиыннув’в’и, что в переводе ‒ ‘настоящие рыбы’. И это специфика именно нашей лексики, у нас более 150 названий для рыб. А у народов, занимающихся оленеводством, ‒ свои особенности. Настоящий оленевод каждого оленя в мордочку знает. И для каждого характера оленя свои названия, кто-то любит объедаться, кто-то любопытный. Там свои сотни слов.

Язык отражает характер народа. Например, в японском языке все очень строго. Можно сформулировать мысль только так, и никак иначе. И это влияет на национальные черты, например, мне кажется, что в этом причины японской педантичности. Русский язык свободный. Мы можем менять в структуре предложения слова местами, добиваясь тех или иных оттенков, хоть как – и все равно смысл будет понятен. И, может быть, поэтому, если написано: «По тропинке не ходить», мы, может быть, заглянем, что это за тропинка такая, а японец пройдет мимо. Для алюторского языка тоже характерна четкая структура, но наш народ очень творческий, изобретательный и это находит отражение в языке, а такую свободу для творчества дает инкорпорация, другими словами основосложение. Например, люди по ходу часто придумывают новые слова, отражающие конкретные ситуации.

^{Фото Евгении Анфимовой}

‒ Наверное, сложно такие слова исследовать.

‒ Еще как! Самая большая сложность знаете с чем? Со сказками. Когда мы записываем во время экспедиций сказки, то бывает так, что наши информанты что-то сокращают, у них в голове мысленно держится сюжет, но нам на запись, бывает, они его не проговаривают в полном виде. Чтобы его расшифровать и понять, требуется иногда провести даже целое научное расследование, как детектив, кто кому что сказал в сказке, чтобы примерно прояснить, что возможно в этом месте произошло что-то запутанное и, скорее всего, тут произошло сокращение сюжета повествования.

‒ Вы всех своих информантов знаете?

‒ Да. Мы каждый год ездим в экспедиции, и наши информанты за это время стали уже добрыми друзьями.

‒ А зачем их опрашивать каждый год?

‒ Потому что появляются новые детали. В таких исследованиях нельзя прийти и попросить, чтобы человек рассказал все, что знал, а затем больше к нему не возвращаться. Каждый раз появляются отдельные слова, детали. Сами собеседники раскрываются.

В 2025 году у нас было чудесное открытие во время экспедиции в Палану. В алюторском языке есть слово лымӈыль. Мы всегда думали, что так обозначали ‘сказки’. И во время одной из встреч в экспедиции наша собеседница сказала, что это не сказка, а на самом деле ‘загадка’. Слово древнее, и его уже нельзя этимологизировать, чтобы понять его лексические корни. Но мы нашли близкородственное слово в чукотском языке, которое переводится как ‘прежний рассказ, повествование о прежнем’. То есть ‘сказка’. Но в корякском и алюторском языках есть этимологические дублеты, близкородственные уже тому самому чукотскому термину, единственное, в них происходит семантический сдвиг, и они передаются в вопросительном ключе. Фактически наше слово не ‘сказка’, а ‘загадка о прошлом’. И из каждой экспедиции мы каждый раз что-то новое и интересное привозим.

^{Фото Евгении Анфимовой}

‒ В целом как можете охарактеризовать ситуацию с сохранением родных языков на Камчатке?

‒ Конечно, есть сложности, о которых все знают. Большинство носителей ‒ люди старшего поколения. И они уходят. Когда в это все погружаешься, то, конечно, возникает мысль, а что будет через 20-30 лет? И, знаете, раньше я тоже был настроен весьма пессимистично. Но потом мы обнаружили, что языки значительно более живучи, чем о них принято думать. Во-первых, сейчас по линии науки и образования ведется большая работа по сохранению родных языков. Формируется невероятный массив данных в разных форматах. Во-вторых, языки продолжают сохраняться фольклорными коллективами. В-третьих, на этих языках снова начинают говорить дети. Мы, когда в Палане в 2025 году были, послушали, как на корякском говорят школьники. И, знаете, они впитывают все как губки, но что еще более важно, им это нравится. Я видел искорки в глазах у этих ребят, им интересно, они хотят учить язык. Что еще более важно, среди тех, кто посещает уроки корякского, есть и русские ребята, азербайджанцы, казахи и дети других национальностей. Им тоже интересно. То есть родной язык выходит начинает распространяться среди других народов. Поэтому, да, сложности есть, очень большие, нам важно объединять усилия, формировать массив данных, создавать возможности для создания языковой среды, пусть даже цифровой. Но пока есть искорки в детских глазах, родной язык будет развиваться и жить.

Справка «КМНСОЮЗ-NEWS»

Ф.И.О.: Сорокин Анатолий Анатольевич

Регион: Камчатский край, г. Петропавловск-Камчатский

Деятельность: ведущий специалист по фольклору Камчатского центра народного творчества, лингвист.