Хранительница уильтинских традиций Елена Алексеевна Бибикова рассказывает, как усилиями нескольких человек возрождается родной язык и восстанавливается национальная культура

Елена Алексеевна Бибикова – человек-легенда. Будучи одной из немногих носительниц уильтинского языка, она предпринимает титанические усилия по его сохранению. В свои 85 лет Елена Алексеевна участвует в создании учебных пособий, консультирует фольклорный коллектив «Мэнгумэ Илга», восстанавливающий уильтинские песни, танцы и обряды. Более того, Елена Алексеевна сама выходит на сцену и поет. На вопрос: «Сложно ли?», Елена Алексеевна не скрывает: сложно, и признается, что иногда у нее возникает острое желание пожить обычной пенсионерской жизнью. Но Елена Алексеевна гонит от себя такие мысли. «Кто, если не я», – говорит она. Сегодня Елена Алексеевна – гостья нашей рубрики «Интервью недели».

– Елена Алексеевна, вы являетесь одной из немногих носителей уильтинского языка. Как вы смогли сохранить свой родной язык и культуру?

– Я никогда не забывала свой родной язык, хотя мне доводилось жить в разных языковых средах. Я родилась в тайге, в семье говорили только на уильтинском. Мои родители знали русский язык плохо, я даже не помню, чтобы мама когда-то говорила по-русски. В школу я пошла в восемь лет, но русский язык я знала. Во-первых, моя тетя, мамина младшая сестра, на тот момент училась в школе-интернате, когда она приезжала в стойбище, то пела русские песни, много рассказывала, общение с ней мне помогло выучить русский на начальном уровне. Кроме того, мы во время кочевья в какой-то момент встали возле пункта ликвидации безграмотности. Мои родители посещали занятия, но недолго. Мама так и осталась неграмотной.

В школу я пошла в селе Ноглики в 1948 году. Там была культбаза, при ней работали школа, интернат и медпункт. В этой школе учились дети трех национальностей – нивхи, уильта, эвенки. Обучение велось по той же программе, что и во всем Советском Союзе, с той лишь разницей, что у нас существовал нулевой класс. Многие дети, поступая в школу, вообще не говорили на русском языке, а обучение велось именно на нем. И как раз в нулевом классе дети должны были адаптироваться. На первый взгляд эта система простая и удобная – учится ребенок в нулевом классе, потом на следующий год идет в обычный первый класс. На самом деле, все было сложнее. Некоторые ребята проводили в нулевом классе по два-три года. Потому что выучить русский язык с нуля было очень сложно.

Первая национальная школа для детей появилась на севере Сахалина – в Хандузе, там учительствовал этнограф Еруфим Крейнович. Там был открыт и нулевой класс. Культбаза в Ногликах работала с 1929 года, в 1931 году туда перевели школу.

Первым учителем детей-«нулевичков» был один из первых уильтинских просветителей Василий Васильевич Семенов. Он окончил Институт народов Севера в Ленинграде, а в культбазе в Ногликах помогал детям разобраться в тонкостях как русского языка, так и своего родного.

Я училась у Семенова, когда он уже болел. После смерти Василия Васильевича нулевой класс, естественно, в школе сохранился, но преподавание родных языков прекратилось.

Так как я русский язык знала, то за год адаптировалась, разобралась и потом училась в обычных классах. У нас в интернате ребята между собой говорили на своих родных языках, хотя преподавание в школе велось на русском. Помню, придешь в интернат, и со всех сторон слышатся разговоры на разных языках. И мы понимали друг друга! Так что я немного знаю нивхский язык и эвенкийский.

Впоследствии я поступила в педучилище, затем окончила заочно пединститут, стала филологом. Работала во многих селах района, уезжала на несколько лет в Бурятию, потом вернулась. Но родной язык всегда был со мной, я на нем говорила с родными, приезжая в отпуск в село Вал. Когда жила в Бурятии, коллеги из школы всегда поражались, что после возвращения с каникул у меня появлялся акцент. А это неудивительно, ведь дома с близкими я говорила только на родном языке!

– В какой момент на Сахалине начала теряться уильтинская языковая среда?

– У нас это произошло раньше, чем у других коренных малочисленных народов на Дальнем Востоке, и я считаю, что причина – непродуманные управленческие решения чиновников на местах. А началось все в конце 50-х годов – начале 60-х, когда открылись в селах детские сады с исключительно русскоязычной средой.

Корень проблемы я вижу и в системе распределения педагогических кадров. Открывшееся северное отделение в Александровском педучилище уже в те годы выпускало учителей и воспитателей, говорящих на родных языках, и их можно было пригласить работать в такие национальные детсады. Но тогда не стоял вопрос о сохранении исчезающих языков… а вот теперь задумались, когда языки практически исчезли. Я сама после окончания педучилища не вернулась домой, меня направили учить детей в другие села района, где были открыты школы для русского населения. А в местах компактного проживания нашего народа уильта педагогами-воспитателями  были приезжие русские специалисты. Вот так начал исчезать язык не только уильтинский, но и нивхский, и эвенкийский… детей в садике обязывали говорить только по-русски, чтобы воспитатель понял, не случилось ли чего с ребенком, ничего ли не болит, никто ли не обидел. В итоге дети в садике говорили по-русски, родители, чтобы детям проще было адаптироваться, и дома с ними тоже так говорили.

Я сама это заметила, будучи студенткой педучилища. В очередной раз приехав домой на каникулы в село Вал, я заметила, что моя бабушка со своими внуками, моими племянниками, стала говорить по-русски. Ей было тяжело, ведь ее-то родной язык уильтинский. Но, чтобы детям было легче, она не говорила с ними на родном языке. Те самые дети, которые ходили в тот сельский садик с конца 50-х годов – сами уже бабушки и дедушки, они родной язык понимают, но в большинстве своем не говорят. Считаю, что именно отсутствие местных кадров в садиках, школах и домах культуры стало толчком к той ситуации с родным языком, к которой мы пришли сейчас.

– Может такое быть, что просто не хватало на тот момент педагогов со знанием уильтинского языка?

– Вряд ли. На своем примере расскажу. Тогда по всему Союзу было обязательным семилетнее образование. Но после школы-интерната нас всех старались куда-то пристроить. Из нашего интерната большинство ребят отправляли в недавно открывшееся Александровское педагогическое училище. Пятеро девочек, включая меня, были из села Вал. Мы поступили в разные годы, все говорили на родном языке, но нас всех в итоге распределяли по рабочим местам без учета национальности. Причем на тот момент у нас в селе Вал уже открылась начальная школа, можно было детей-валовцев оставлять на учебу дома, кочевых отправлять в интернат. По прошествии десятилетий, я понимаю, что правильнее всего было бы нас отправить в родное село, чтобы хотя бы в младших классах было преподавание на родном языке. Или можно было комплектовать специалистами, знающими родные языки, национальные интернаты. Но даже в том интернате, где я училась, были исключительно русскоговорящие педагоги. А нас распределяли, куда придется, одна моя однокурсница даже занималась ликвидацией безграмотности среди заключенных. Я какое-то время работала у нас в поселениях Ногликского района, потом уехала в Бурятию, тоже в русскую школу.

Но тут еще такой момент – даже мы, педагоги, филологи, тогда не понимали, что происходит. В русскую культуру мы погружались очень активно, всем нравились песни, фильмы. И у нас не возникла мысль, что одновременно с погружением в русскую классику надо сохранять и наш родной язык. Я и сама это поняла очень поздно…

^{Фото из архива Елены Алексеевны Бибиковой}

– Когда вы стали заниматься вопросами сохранения родного языка?

– Уже выйдя на пенсию, в 50 лет. Вернувшись на Сахалин, я работала в библиотечной системе, после – специалистом по работе с народностями Севера в администрации района. Выйдя на пенсию, я купила списанный дом в селе Вал, обустроила его, переехала и вновь устроилась на работу. Какое-то время была директором местного дома культуры, после работала в центре детского творчества педагогом дополнительного образования, вела там уильтинский язык, декоративно-прикладное искусство, работала с фольклорным детским ансамблем «Дорима». Это было в начале двухтысячных.

А прежде, в 1990 году, мне довелось познакомиться с профессором Хоккайдского университета Дзиро Икегами. Он в Японии долгие годы изучал наш уильтинский язык и фольклор и собрал огромный массив данных.

Дело в том, что южная часть Сахалина с 1905 по 1945 годы входила в состав Японии. И в Японии после Второй мировой войны образовалось небольшое уильтинское сообщество. В 1949 году профессор Икегами случайно услышал уильтинскую речь, и она так его заинтересовала, что он начал исследования языка и фольклора. Профессор плотно сотрудничал с носителями нашего языка, которые говорили на южном диалекте. Г-н Икегами издал ряд трудов, среди них «Сказания и легенды народа уильта», она вышла на двух языках – японском и уильтинском. Причем для уильтинского языка профессор создал алфавит на латинице. Его работа внесла колоссальный вклад в сохранение знаний о нашем народе и уильтинском языке. Отмечу, что в Японии наш народ сталкивается с теми же сложностями, что и в России. Люди в возрасте знают свой язык и культуру, помнят, даже организовали музей уильтинского быта, а молодежь ассимилировалась в больших городах и часто не интересуется своими корнями. Но г-н Икегами успел зафиксировать очень многое.

^{Фото из архива Елены Алексеевны Бибиковой}

– А в СССР проводились исследования уильтинского языка и культуры?

– Да, но, к сожалению, мы сами о них не знали. Например, в 1967 году в Ленинграде вышла книга Таисии Петровой «Язык ороков». Это было очень глубокое исследование, но я эту книгу нашла лишь в девяностые годы, причем даже не в оригинале, мне подарили ксерокопии, и я была безмерно им рада. Ценность исследования Таисии Петровой в том, что там был описан наш фольклор. То, что он есть, я не знала. И, когда я прочитала сказания, зафиксированные Таисией Петровой, была удивлена. Некоторые персонажи сказок-легенд, оказывается, были мне знакомы, а я всегда думала, что это были мои детские сны, и слова я помнила «ӡаргули, коргольӡок…». В моем детстве ночь – это было время легенд. Наши сказители у очага рассказывали истории, передававшиеся из поколения в поколение на смеси эвенкийского и уильтинского языков. К сожалению, сами сюжеты стерлись из моей памяти, я была очень мала, а легенды рассчитаны были на взрослых, так что эти истории я слышала только урывками. И то, что хотя бы часть легенд записана, очень ценно. У нас было на самом деле много интересного. Были детские песни, потешки, встречалась такая форма, как обучающие песни, с помощью которых взрослые объясняли, как вести себя в тайге. Я сама с этим сталкивалась мало – в моей семье родители занимались в основном решением насущных вопросов, им не до потешек было. А потом в интернате училась. Поэтому, когда я прочитала исследование Таисии Петровой, то меня охватило чувство гордости от того, насколько богатый фольклор у нашего народа.

– Вы стояли у истоков создания уильтинской письменности на кириллице. Расскажите, пожалуйста, об этом.

– Как я уже говорила, профессор Икегами создал уильтинскую письменность, но на латинице и издал книгу «Сказания и легенды народа уильта». У меня возникло желание издать ее в России, чтобы она была на двух языках – на русском и уильтинском. Но мы решили, что правильнее будет использовать не ту письменность на латинице, которая разработана в Японии, а создать нашу – на кириллице с дополнительными символами, обозначающими звуки, которых в русском языке нет.

В конце девяностых годов с носительницами северного и южного диалектов мы разрабатывали букварь с  профессором Икегами. Но прежде г-н Икегами и Ирина Яковлевна Федяева отправились в Москву, чтобы подтвердить и одобрить нашу созданную профессором уильтинскую графику. Уильтинская графика была одобрена, и мы начали свою работу над букварем. В ходе работы мы прослушали лекции профессора Икегами об особенностях фонетики и грамматики уильтинского языка, о письменной практике уильтинского языка. По окончании работы над букварем и сдачи его в издательство оказалось, что нужно было исполнить ряд требований для соответствия действовавшим на тот момент образовательным стандартам. В итоге мы решили нашу книгу назвать не букварем, а книгой для чтения «Уилтадаирису» – «Поговорим по-уильтински». А содержание там такое же, как и в букварях. Мы эту книгу использовали для дополнительных занятий. Сейчас Ирина Яковлевна переехала на материк, а я продолжаю работу над пособиями.

Их масштабная разработка началась в 2023 году, причем довольно форсированно, потому что выяснилось, что наш народ не имеет вообще никакой методической базы, кроме того букваря «Поговорим по-уильтински», который без статуса учебного пособия. За три года мы издали новый букварь, картинный словарь уильтинского языка, набор книг «Рюкзак дошкольника», в которые вошли семь книжечек на разные темы в стихотворной форме.

В 2025 году вышел наш словарь, в нем около 6 тысяч слов. Он уильтинско-русский и русско-уильтинский. Потом встал вопрос, что эту работу надо продолжать, и сейчас я собираю материал для книги по литературному чтению за второй класс.

^{Фото из архива Елены Алексеевны Бибиковой}

Помимо непосредственно учебников и книг для чтения, мы должны сделать хороший методический материал – практикумы и дополнительные материалы к этим книгам.

В последние годы начались и масштабные исследования самого языка. Помню, к нам ученый приезжал из Польши, мы разбирали с ним уильтинские глаголы. Я как-то даже не задумывалась об этом раньше, но у нас в языке, оказывается, четыре вида будущего времени и  три для обозначения настоящего времени. Также в языке много слов и конструкций, характерных для других народов Дальнего Востока, в том числе и на Сахалине никогда не живших. Это можно объяснить историей народа. Уильта веками кочевали на Восток, пока однажды не пришли на Сахалин. А наша родина изначально – Забайкалье. Есть мнение, что процесс миграции нашего народа приходил одновременно с переселением на Дальний Восток другого народа – эвенов. У нас, как и у эвенов, предки – эвенки. Но если наш народ откочевал южнее, то эвены ушли на север. Так что у нас много общего.

– В разные годы ваш народ называли по-разному: ороки, орокко, ораката, ороцко, орокхо, орохко, орокес, ороксы, орочоны, оронгодохун, орныр, додзин, тазунг, тозунг, уйльта, уилта, ульта, уйрута, ульчар, улка, улька, ольчи. Почему так сложилось?

– Корни этого как раз в нашей истории. Наши предки активно мигрировали, и каждый народ, с которым они встречались, называл нас по-разному. Раньше наши предки жили в Забайкалье. Именно оттуда пошло слово «орочон». «Орон» – это олень, а людей, которые занимались оленеводством, называли орочоны. Кроме того, тех местах проживали и «муричане» (от слова «мури» – лошадь).

Олень пасется на пастбищах, а пастбища скудеют и орочонам приходилось откочевывать на более богатые пастбища, то есть на восток. И так орочоны шли и шли на восток под своим названием, хотя они изначально эвенки и были.

В Якутии это слово встречается и сейчас, и там даже есть населенный пункт Орочон. Если же говорить про людей, то я знаю, что в Китае есть такая народность орочоны. Могу предположить, что это люди с эвенкийскими корнями, которые перекочевали в свое время в Китай.

– Сейчас за вашим народом закрепилось название уильта. Почему именно оно?

– Я тоже над этим много думала. Вообще, те представители нашего народа, кто живет на севере и использует северный диалект, говорят «уилта», а те, кто живет на юге – «уильта, ульта». «Ульта, уйльта» – это, на мой взгляд, фонетическая ошибка произношения. Наша бабушка Кэӈкэ (она же Натика) всегда говорила: «Сарусу! Бу уилта!» Очень уж беспокоилась, что исчезнут уилта. А мы, северяне, решили согласиться на литературное «уильта». Когда наш народ пришел на дальневосточные земли, он обосновался и пас оленей в предгорьях Станового хребта. Оленю в горах хорошо, там он спасается от бича оленей – оводов.

А на нашем языке «наверху» – это «уилэ», слово «верхние» –«угил или уил». Если в горах пасут оленей «уил» – «верхние». Возникает вопрос: кто же те другие, противопоставленные. На русском языке это «нижние» (по-эвенкийски – «негида»). Вот и нашлись две народности, корнями которых являются эвенки. Негида потеряли оленей и стали жить оседло по реке Амгуни, в то время как угил, уил пасли в горах. Затем к корню «уил» добавили уильтинский суффикс «-та». Причем этот суффикс  и его варианты «-то, -тэ» продуктивны в уильтинском языке, например: ут-та, сундат-та, пак-та, ок-то, пок-то, куник-тэ, дэуӈэ-ктэ. Поэтому я считаю верным наше самоназвание именно уилта. К слову, в эвенкийском языке «угил» – тоже верхние, Угу Буга – Верхний Мир. Таким образом, уилта – люди, живущие в горах, негида – люди, живущие внизу, по берегам рек.

– Так откуда же появилось слово «уйльта»?

– Я думаю, что оно пришло с более южных районов. Дело в том, что у нашего народа, как и у всех других, в каждом районе говорили по-своему. Мы на севере говорили более жестко, а на юге чаще произносили мягко в словах.  А вот слово «ороки» к нам вообще сейчас никакого отношения не имеет. Но почему-то именно это обозначение используют как официальное. Я думаю, что какой-то информант из другой народности на вопрос ответил по-своему, как они называют этот народ… и все пошло-поехало. Русские при освоении Дальнего Востока встречались с представителями нашего народа и обозначали их именно как «ороки», хотя такого самоназвания у нас не было.

Когда велось оформление всякой отчетности по народам, проживающим на Сахалине, наше самоназвание упорно терялось, и почему-то в документах раз за разом появлялось слово «орок». Я слышала версию, что «ороками» наш народ называли айны и якобы отсюда это слово все-таки пришло к нам в официальные документы. Мы спрашивали у самих айнов, они говорили, что у них в принципе нет слова «орок».

В общем, мы себя ороками не называем и ульта тоже. Но в перечне коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока мы фигурируем как ульта/ороки. И я даже не представляю, как это поправить.

– С каждым годом голоса вашего народа становятся все громче. Во многом это заслуга коллектива «Мэнгумэ Илга», в репертуаре которого есть уильтинский фольклор. Как вы участвуете в работе этого коллектива?

– Как могу, так и участвую. Для уильтинских номеров я выступаю как консультант, как переводчик, как обработчик. На последнем празднике четыре года назад коллектив хотел поставить номер на песню «Журавли». Я перевела бессмертные строки Расула Гамзатова на уильтинский язык. Также я и сама выхожу на сцену с вокальными номерами. В репертуаре ансамбля есть танцы всех народов, которые живут на Сахалине. Поэтому участники коллективов меняют костюмы по несколько раз за выступление. Чтобы не было пауз между номерами, мы, старейшины, заполняем паузу, выходим и поем не только уильтинские песни, но и нанайские, и эвенкийские.

Несколько лет назад музыковед Наталья Александровна Мамчева выпустила сборники уильтинских и нивхских песен. Мы участвовали в составлении этих сборников и теперь даем этим песням вторую жизнь, чтобы они звучали, и дети чтобы их пели, и зрители слушали и удивлялись. Наши уильтинские песни оригинальные, но очень сложные для исполнения. Они будто поются на одном дыхании. Я так не могу. Наши женщины, уже ушедшие в иной мир,  технику исполнения этих песен знали и умели петь. Голос на уровне горла и на одном дыхании исполняется – вибрирует, волнуется, не в смысле психическом, а звук звучит волной. 

Я, когда сама работала в селе Вал, возглавляла фольклорный коллектив, ставила номера, придумывала слова. Например, мы ставили номер, посвященный культу огня, он у нашего народа очень силен. У нас и сказание такое есть, как однажды дух огня отомстил человеку, который не проявлял должных ритуалов к своему очагу. Я придумала текст песни к этому танцу, мы пели и танцевали.

– А какой самый главный уильтинский праздник?

– У нас, как и у нивхов, был медвежий культ, поэтому наш самый главный праздник – праздник оживления духа медведя. Но так как наш народ кочевой и уже в древности плотно взаимодействовал с нивхами, то праздник проводился совместно. Медведь, который впоследствии становился главным героем обряда, содержался у нивхов. На этих праздникахготовили блюда национальной кухни, также делали угощения – специально для духа медведя. Их оставляли в определенном месте. Пели и танцевали. Сами танцы у нас были разные. Например, мужчины исполняли подвижные танцы – с прыжками, а женские – плавные – они назывались мэури.

Я такие танцы видела в селе Вал. Наша семья кочевала, родители были прикреплены к оленеводческому колхозу и им засчитывали работу в тайге – трудодни. А раз в год за эти трудодни выдавали деньги. Как раз на отчетном собрании.

И после всех официальных мероприятий проводился праздник, когда накрывались столы, готовились блюда национальной кухни. Я сама была на таком собрании один раз, меня родители взяли с собой. А моя бабушка Ногдоӈо (она же Иуда и она же Дарья Гаврилова) исполняла национальные танцы. Столько лет прошло, а я до сих пор все это помню.

Потом традиция таких праздников стала уходить. И вот сейчас, может быть в какой-то мере, мы хотим такой танец-песню воссоздать. Как получится. Может быть, не на 100% мы сможем восстановить, но все же. Такая идея у нас есть.

Вообще, инициатив очень много. Например, я считаю очень нужным, чтобы появился какой-нибудь клуб или группа по изучению родного языка и культуры, чтобы там проводились лекции, мастер-классы и просто можно было прийти и пообщаться. Если раньше я почти не знала или мне не встречалась литература о нашем народе, то в последнее время много издается и переиздается книг о прошлом наших народов, выходят фольклорные произведения. Хотелось бы теснее познакомить с ними наше молодое поколение, которое тоже ускользает в неизвестном направлении. Но нет специалистов или общественников, которые болеют за такое дело, умеют работать и чувствуют ответственность работы с молодежью. Чтобы такая структура реально работала, руководитель должен быть вовлечен на все 100%.

^{Фото из архива Елены Алексеевны Бибиковой}

То, что вовлеченность способна дать очень многое, свидетельствует и пример нашего ансамбля «Мэнгумэ Илга», которым руководит Ольга Резник. Этот коллектив же у всех на слуху у нас на Сахалине, он часто выезжает на гастроли. Это огромная мотивация для наших участников. Причем в коллектив активно записываются ребята всех национальностей, например, русские мальчишки и девчонки учат уильтинские и нивхские слова. И это тоже хорошо, получается взаимопроникновение культур.

Для уильтинского клуба тоже нужна вот такая степень активности. Мне 85 лет, так что сил у меня создать такую структуру просто физически нет. Могу предоставить материалы, ходить с лекциями, но что-то организовывать, оформлять бесчисленные документы мне уже сложно. Возраст все-таки. Иногда бывает, что хочется по-старушечьи дома посидеть, но я думаю: а кто же, кроме меня? Некому. Поэтому напрягаю мозги, фантазию, включаюсь в работу, делаю все, что возможно.

^{Фото из архива Елены Алексеевны Бибиковой}

Но, знаете, я в будущее смотрю с оптимизмом. Сама я в национальное движение пришла уже на пенсии и прекрасно понимаю, что в юности далеко не все задумываются о своих корнях, традициях. Осознание важности всего этого, желание восстановить, понять, как жили предки, часто приходит все-таки с возрастом. Поэтому я думаю, что юноши и девушки, которые сейчас только соприкасаются с национальным движением, в зрелом возрасте обязательно вернутся к родному языку и продолжат дело по его сохранению. Ну а мы создаем для этого базу.

Справка «КМНСОЮЗ-NEWS”

ФИО: Бибикова Елена Алексеевна

Регион: Сахалин, г. Поронайск

Деятельность: старейшина уильтинского народа, составительница учебных пособий, хранительница уильтинской культуры