Переводчик и знаток чукотской культуры Татьяна Асадова рассказала, как время меняет значение слов в родном языке и почему классика мировой литературы входит в противоречие с принципами оленеводства

Татьяна Асадова за свою жизнь сменила множество профессий. Она пасла оленей в тундре, работала учителем чукотского языка в Канчаланской школе-интернате, была переводчиком для программ ВГТРК «Чукотка». Но сама Татьяна Ивановна подчеркивает, что в первую очередь она мама и бабушка. Сейчас она на пенсии, но продолжает активно заниматься переводами: перекладывает на чукотский рукописи своей дочери – известной журналистки и писательницы Самиры Асадовой, участвует в создании поэтических сборников, переводит сказки и пишет статьи в газету «Крайний Север». Сегодня Татьяна Асадова – гостья нашей рубрики «Интервью недели».

– Татьяна Ивановна, как в вашу жизнь пришли переводы?

– Я вообще никогда не думала, что буду чем-то таким заниматься. Но в 2008 году в нашей семье произошла беда – утонул мой сын, брат-близнец Самиры. Она очень тяжело это переживала и, чтобы как-то справиться с этой болью, она стала вспоминать сказки, которые рассказывала ей ее бабушка. Самира по памяти написала эти сказки на русском языке. В 2010 году она решила подать свой сборник на литературный конкурс Юрия Рэтхэу на чукотском языке. И я сделала перевод.

С тех пор как-то и пошло. Вначале я переводила только для Самиры, потом ко мне стали обращаться с запросами на переводы.

– А как вы стали работать в телерадиокомпании?

– На ВГТРК «Чукотка» я устроилась в 2019 году, за год до этого мы всей семьей переехали в Анадырь из села Канчалан. Самира тогда устроилась в нашу газету «Крайний Север», а затем я узнала, что в гостелерадиокомпанию требуется переводчик, предложили попробовать, я согласилась. Проработала я на ВГТРК с 2019 по 2023 годы. С теплотой вспоминаю это время, а уволилась я, чтобы с внуками сидеть – у дочки как раз закончился срок декрета, надо было выходить на работу. У меня же внуки от двух дочек, со всеми нужно посидеть, кто постарше – в кружки отвести, в общем, много дел. Поэтому я ушла, хотя связи с бывшими коллегами не теряю, кроме того, продолжаю переводить статьи в газете «Крайний Север».

^{Фото из архива семьи Асадовых}

– Есть ли какие-то правила по переводу текстов на чукотский язык?

– Я для себя решила, что буду использовать разговорный чукотский язык. Это тот язык, на котором реально говорят люди во всех районах Чукотки, и в Лорино, и в Билибино, и в Уэлене. Он же звучит на Камчатке и в Якутии – везде, где живут чукчи.

Разница только в хозяйственных терминах. Я из тундровых чукчей, мои предки занимались оленеводством, я и сама несколько лет жила в тундре. Так что знаю оленеводческие термины, а, например, слова, касающиеся морзверобойного промысла, мне непонятны. Но общие выражения, фразы, например, как поставить чайник или сходить за дровами, у всех чукчей одинаковые, кто бы где ни жил и чем бы ни занимался.

Помимо разговорного есть еще литературный язык. Мне, признаюсь, до сих пор сложно понять, что вкладывают в это понятие. Если посмотреть на произведения наших классиков, например, Виктора Кеулькута или Михаила Вальгиргина, то они написаны живым интересным языком. При этом, когда я работала учителем чукотского языка в школе-интернате села Канчалан, то столкнулась с тем, что детям предлагаются задания с очень сложным построением предложений. В жизни такие конструкции не используются. Я тогда молодая была, помню, пыталась учить детей по учебникам. Ребята меня не понимали, хотя это дети тундровиков. Однажды я даже вышла из себя, сказала в сердцах что-то на чукотском, на том самом живом разговорном языке. И, представляете, в этот момент меня ребята поняли, кто-то из них окликнул меня, спросил: «А почему вы говорите на нашем языке?» И, знаете, оказалось, что многие родной язык на самом деле знают. Но не все. В общем, я пересмотрела свои подходы, стала преподавать именно на разговорном языке, а к литературному языку, к тем самым сложным предложениям мы обращались только во время контрольных. Ну и сейчас, когда я переводами занимаюсь, для меня самое главное, чтобы людям все было понятно, так что я использую разговорный язык.

– Правда ли, что дословные переводы чукотских слов часто сильно отличаются от привычных значений? Например, действительно ли «кошка» по-чукотски – это «собака»?

– Да, причем не просто «собака». У нас есть два слова «мыльыттъын» и «мытыттъын». Первое слово можно перевести как «ловкая собака», потому что кошки же гибкие такие, ловкие. А второе слово переводится как «вонючая собака», его использовали чаще. Почему у кошек нет собственного слова? Да все просто. Кошек в наших краях в древности не было. А когда появились, то наиболее подходящим словом оказалось сравнение с собакой. Есть у нас и очень лиричные понятия. Когда нужно топить снег, у нас это дословно звучит как «оживить воду».

^{Фото из архива семьи Асадовых}

– Все ли термины и понятия можно перевести на чукотский язык? Например, «телефон» или «компьютер»?

– «Телефон» у нас обозначается тем же словом, что и «рация». Это слово появилось очень давно, когда начали выдавать рации оленеводам для связи в тундре. Тут я ничего нового не придумала, этим же термином у нас называют и стационарные телефоны, и мобильники. Нет в чукотском языке слов «интернет», «компьютер» или «телевизор». Но от этих понятий все равно никуда не денешься. Для таких слов я никаких конструкций не придумываю, пишу как есть. Но, конечно, стараюсь, чтобы таких слов было в тексте не так много.

Некоторые слова со временем меняют значение. Я перевожу на чукотский стихи, написанные бойцами, находящимися на специальной военной операции. У нас вышло три таких сборника, материал для четвертого уже собран. Так вот, в этих стихах очень много слов, обозначающих современные военные реалии, в чукотском языке таких слов попросту нет. И задача у меня была сделать такой перевод, чтобы на чукотском языке получилось красивое стихотворение, но в то же время было понятно, о чем идет речь.

Например, в чукотском языке есть слово, которым раньше обозначали кольчугу. Именно так я перевела слово «бронежилет». Но это соответствует истине, поскольку само слово «егвыквын» дословно переводится как «защита живота». То есть суть полностью сохраняется.

Для обозначения окопа я взяла слово «мылгырыытвын». У нас так называют ров возле яранги, его прорывают, чтобы туда стекала дождевая вода. А дословно на чукотском это понятие переводится как «вырытое в земле». Были альтернативные слова для конокрады, артиллерийского снаряда. Долгое время думала, как перевести слово «дрон». Я общалась со многими бойцами СВО, заметила, что они часто используют в речи оборот «птичка летит». И в итоге мы стали переводить дрон как «птичка». В этом есть какой-то символизм. Раньше, когда начиналась весна и мужчины уходили на охоту, им желали хорошей добычи, чтобы больше птиц летало. А сейчас, наоборот, мы желаем нашим ребятам, чтобы как можно меньше было таких «птичек» в их жизни…

Когда мои бывшие ученики приезжают в отпуск, мы общаемся и я слышу от них слова сожаления, что не прилагали они в свое время достаточно усилий, чтобы учить чукотский.

Как я узнала от своих бывших учеников, часто бойцы из национальных республик используют в переговорах родной язык, даже если сигнал перехватят, то противник ничего не поймет. К сожалению, мои ребята так не могут… Еще я заметила, что у них кардинально изменилось отношение к родному языку.

Честно скажу, слышала я от ребят, когда в интернате работала, всякое. Многие говорили, что им не нужен родной язык, что в жизни он не пригодится. Горько, конечно, было от таких слов.

А сейчас мои бывшие ученики стараются встретиться, пообщаться и каждый раз говорят, что им очень важен чукотский и что даже одно слово на родном языке дает им силу, они могут его даже и не понять, но появляется ощущение защиты. Будто вся наша чукотская земля хочет, чтобы они вернулись живыми и здоровыми…

– Вы переводите очень разные тексты, от военной поэзии до сказок. Учили ли вы где-то дополнительно чукотский язык?

– Я не считаю, что у меня какой-то особенный уровень владения чукотским языком. Сейчас, по нынешним временам, мои познания можно считать глубокими. Но, например, если в моем детстве встречался человек, который владеет чукотским, как я сейчас, то в его познаниях не видели ничего особенного, так тогда многие говорили, а старики и значительно лучше.

В школу я, как и многие мои ровесники, пошла, не говоря по-русски вообще. Учила русский в интернате, чукотский был со мной, я его не забывала, но говорила реже. И вот в 1978 году у меня произошло погружение в родную среду. Я поступила в Новосибирский сельскохозяйственный институт, приехала домой на каникулы, а родители попросили меня поехать в бригаду, к оленеводам. Сказали, что некому работать. Так вот, когда я приехала, по-русски никто в бригаде не разговаривал. Тогда я поняла, что родной язык я знаю хоть и хорошо, но недостаточно.

Я жила в бригаде, учила язык и заново осваивала наши традиционные занятия, собирала и разбирала ярангу, шила одежду. Все это я помнила с детства, но с ребенка-то какой спрос, а здесь мне нужно было уже действовать как самостоятельной трудовой единице, все надо было понимать и уметь.

Мы же оленные чукчи. Если в горячую пору, например, в осеннюю корализацию или на отел, мужчин-оленеводов не хватает, женщины тоже ходят в стадо наравне с мужчинами.

– Сложно было?

– Да. Многие в бригаде считали, что интернат меня испортил, заменил наши традиционные чукотские представления о жизни в тундре, о всяких этических моментах, на советские понятия, которые в общечеловеческом-то смысле правильные, но не вяжутся они с жизнью в тундре. Я же воспитана на русской классике, на гуманизме, на добром отношении к животным. И я приехала такая дружественно настроенная к оленям, к собакам. Мудрые люди из бригады говорили мне, что нельзя привязываться к оленям и собакам, не дело это. Я, конечно, все умом понимала, но мне было тяжело это все принять.

Частенько по осени бывало такое, что нужно перегнать стадо. Хромает один олень, копыто разбухло, не вылечишь, некробактериоз начался. Этот олень передвигается фактически на трех ногах, он отстает от стада, когда все уже поели, он только подходит. Не наедается, сильнее устает. С каждым днем он мучается все сильнее, уже и ходит с трудом и голодный, и нога болит. Оставлять его нельзя так. Значит, нужно забить. И приходилось мне забивать хромых. Поначалу было очень жалко, да и сейчас вспоминать тяжело. Но иначе никак, оставить в живых – только продлить страдания.

Иногда тяжелые решения принимались и по другим животным. Например, у нас родилась полностью слепая собака. Я тогда только замуж вышла. Мой муж совсем из другой культуры, он азербайджанец, у них взгляды на мир совсем другие.

Так вот, я эту собаку тоже забила. Потому что собака в тундре – это совсем не то, что дома. Это охотник, добытчик, который сам обеспечивает себе пропитание. Собаки в тундре мышкуют, охотятся, а если нет зрения, сил, то не выжить… Муж был шокирован, он не понимал, как можно так сделать. Но нельзя в тундре иначе.

– Было у вас желание бросить все, уехать жить в поселок?

– В село Канчалан мы с семьей переехали, но позже. А в тундре я себя чувствовала свободно. Частенько я оставалась в бригаде одна – стадо, яранга, тундра. Поначалу было как-то непривычно, а потом мне понравилось. Мне всегда было чем заняться, у меня было много литературы, я читала Толстого, Лермонтова, Есенина, мне его циклы о природе очень нравились. Еще читала энциклопедии о животных.

^{Фото из архива семьи Асадовых}

На самом деле всегда находилась работа, нужно было  порукодельничать. Я шила и слушала по радио спектакли, музыку, пьесы Шекспира, Бернарда Шоу и любовалась природой. Она у нас удивительная. Еще с детства, когда я приезжала на каникулы, то не могла налюбоваться, как летают стрекозы, как растет иван-чай. Но, кстати, такие романтические вещи тоже прививает интернатское воспитание, чтение классики. Помню, что разговаривала с оленеводами, говорила им про эту красоту, про стрекоз, про травы. Они смотрели на меня с непониманием. Какие стрекозы, какой иван-чай… В их глазах тундра выглядела совсем по-другому. Но важно понимать, что дело не в том, что им все равно. Просто разные задачи. Или оленевод за оленями будет смотреть или за стрекозами. Следить за стадом на самом деле сложно очень, поэтому со временем мозг привыкает выхватывать именно ту информацию, которая нужна.

Знания у оленеводов, на самом деле, очень обширные, но из тех областей, которые им требуются для выживания в тундре. Если я, будучи школьницей, студенткой или выпускницей вуза, смотрела на цветение трав с точки зрения эстетической, то оленеводы воспринимали эти же пастбища как территории, где растут полезные или опасные для оленей растения. Это очень важные знания, так что нельзя сравнивать, что лучше или хуже, просто другой взгляд на тундру.

– Вы часто используете чукотский язык в быту?

– Вообще, я на чукотском думаю. Мозг так воспринимает. То есть если меня о чем-то спрашивают на русском, я мысленно перевожу этот вопрос на чукотский, формулирую мысль на чукотском, потом перевожу мысль на русский и озвучиваю. Как-то так. Конечно, я бы хотела, чтобы внуки говорили на чукотском. Но тут тоже все непросто. Старшие внучки ходят на самбо, делают успехи, участвуют в соревнованиях. Поэтому у них весь день расписан между школой, уроками и тренировками. Пока активно учу язык с одним внуком, мы с ним и «Антошку» на чукотский переводили, и говорит он хорошо, без акцента почти, занимается в ансамбле «Эргырон».

Если же говорить про друзей и знакомых, то на чукотском общаюсь с теми, кто хорошо говорит, в основном это жители поселков. Но носителей не так много. Оленеводы к нам редко приезжают, в основном на праздники. У нас недавно был форум оленеводов, признаюсь, я специально туда ходила, чтобы пообщаться на родном языке.

– Есть ли понятия, которые вам выразить проще на чукотском, чем на русском?

– У нас есть такие слова и фразы, которые по-русски могут звучать как сложные предложения. Например, бывает такое, когда что-то хочешь сделать, но не получилось, и это вызывает досаду, сожаление. Чтобы описать эту ситуацию и внутреннее ощущение на русском, нужно построить сложное предложение, а на чукотском всего два слова.

Помню, когда к нам в бригаду геологи или вездеходчики приезжали, они все удивлялись емкости чукотского языка.

– Есть мнение, что в языках народов, живущих в Арктике, множество слов для снега, льда и холода. А в чукотском так?

– У нас есть много интересных понятий. Когда весной во время оттепели по берегам рек появляется вода, у нас говорят «панцантогъэ», то есть «речка вытащила камуса». У нас отдельные слова как для «легкого» снега, который будто припорашивает, так и для снега, который находится под настом. В тундре его раскапывают, чтобы понять, можно ли добывать корм. Внутри под настом снег жесткий, как крупа. Для него у нас есть отдельное название. А когда под снегом обнаруживали участки, где можно добывать корм, мама моя говорила, что это «земля дышит».

– В одном из интервью вы рассказывали, что вас зовут на самом деле Тнатвааль, а имя вашего отца – Тнетегин. Как вы стали Татьяной Ивановной?

– Когда я жила в бригаде, мы обращались друг к друг только по чукотским именам. А Татьяной Ивановной меня стали звать, уже когда я стала работать в школе. Я по документам Татьяна Ивановна Тнатвааль, то есть мне имя записали как фамилию. А когда я замуж вышла, взяла фамилию супруга и стала Асадовой.

Мне, конечно, по сердцу больше имя Тнатвааль. Оно переводится как «Светлая река». Думаю, лучше быть «Светлой рекой», чем Татьяной. Ничего против этого имени не имею, но оно не наше, не чукотское, имеет греческие корни. Где мы, а где Греция? Все слишком далеко, оторвано. А «Светлая река» – это про нашу землю. Мой отец Тнетегин – «Сын зари», красиво же…Но тогда у нас принято было давать русские имена в документах. Помню, что когда я приехала в интернат, то мало того, что по-русски не говорила, так еще и учителя хотели звать меня Татьяной, но я откликалась только на свое имя Тнатвааль. Интересно, что мои родители долгое время носили только чукотские имена. Отцу документы справили только в восьмидесятые, он тогда стал Иваном, а моя мама Тымнеквына стала Зоей. Родители тогда очень веселились, мало того, что штамп о браке у них появился только в восьмидесятые, хотя они с юности вместе, так еще и заново знакомиться пришлось. Но в жизни они эти имена не использовали.

^{Фото из архива семьи Асадовых}

У моих детей есть чукотские имена. В документах записаны другие, но традицию чукотского имянаречения мы сохранили. Поначалу чукотские имена моим детям давал мой отец, их дедушка. Когда его не стало, имена давала моя мама, их бабушка. Эти имена используются внутри семьи. Так у многих заведено. Но сейчас я заметила, что детей иногда называют чукотскими именами, записывают их в свидетельства о рождении. Так что можно сказать, что закрепились чукотские имена Айнана, Айвана Анкас. Много есть красивых имен. И дело даже не в благозвучном звучании, а в значении. Каждый родитель сравнивал своих детей с чем-то светлым, а когда ребенку в семье давали чукотское имя, то желали ему самой лучшей судьбы. Так что национальные имена – это не только традиция, это чаяния, надежды и отражение бесконечной любви к детям.

Справка «КМНСОЮЗ-NEWS»

ФИО: Асадова Татьяна Ивановна

Регион: Чукотский автономный округ, г. Анадырь

Деятельность: переводчик на чукотский язык, хранительница чукотской культуры