^{Фото Ноглинской библиотеки им. В.М. Санги}

Председатель семейной родовой общины «Аборигены» Анжела Мувчик рассказала, как на Сахалине возрождается уильтинское оленеводство и почему так сложно выучить родной язык.

Согласно последней переписи населения, в России проживают 268 уильта. Носителей родного языка – единицы. Лишь несколько семей занимаются традиционным для уильта оленеводством. Сохранение национального наследия для уильта сейчас критически важно. Об этом «КМНСОЮЗ-NEWS» рассказала председатель семейной родовой общины «Аборигены» Анжела Мувчик, в которой она с мужем Германом вопреки всем сложностям и вызовам занимается оленеводством.

–  Анжела Серафимовна, как появилась община «Аборигены»? Сколько человек она объединяет и какую деятельность ведет?

– Община «Аборигены» зарегистрирована 12 октября 2010 года. Она состоит из членов нашей семьи, насчитывает восемь человек. До 2019 года основным видом нашей деятельности было рыболовство, а шесть лет назад мой муж взял у оленеводческой семьи Макаровых 12 оленей. С тех пор основной вид традиционной деятельности сменился на оленеводство. В советское время мужу, еще в детстве, часто приходилось видеть, как пастухи ездят верхом на оленях, он обращал внимание, какое у них большое стадо и где-то в душе мечтал о своих собственных оленях. Родители моего супруга дружили с пастухами, но сами оленеводством не занимались. Мой муж Герман – нивх. Однако нивхи и уильта в наших краях всегда жили рядом и тесно общались.

Когда мы только поженились, муж мой занимался рыболовством, а я работала в сфере культуры, так как в свое время окончила Сахалинское музыкальное училище. Тогда с оленеводством у нас на острове все было в порядке. Многотысячные стада, семейные кочевки с детьми, молодежью и стариками. Родной язык еще жил, я ведь все свое детство, приезжая с интерната, слышала в доме своем только родную речь.

– Каким вы запомнили оленеводство в вашем детстве?

– Мы жили в оленеводческом селе Вал, бабушка и дедушка работали в совхозе «Оленевод», пастухи находились на полном государственном обеспечении, получали зарплату раза в три больше, чем у любого конторского чиновника. У нас был свой садик «Олененок», свои магазин, баня, котельная, гаражи, дизельные огромные станции, которые обеспечивали поселок электроэнергией. Еще было общежитие, сувенирный цех, где мастерицы шили национальные изделия из оленьих шкур – тапочки, шапки, рукавицы и даже шубы, отлично владели техникой вышивания бисером. Благодаря добросовестному труду моих предков «Оленевод» стал совхозом-миллионером. Огромные партии мясной продукции отправлялись вертолетами с площадки, которая находилась прямо в поселке, рядом с моим домом. Сувениры  также вывозились огромными мешками. Моя мама работала в сувенирном цехе, мастерицей была.

И так как я по национальности уильта, моя жизнь всегда до замужества была связана с оленями. Мне не было и года, как мои бабушка и дедушка стали возить меня в тайгу. Они иначе просто не могли. От совхоза им дали квартиру в селе Вал, но там их практически было не застать, потому что они продолжали жить в палатке, расположив ее недалеко от дома, в лесочке. Ведь это был их дом…

Во время перестройки совхоз оказался разграблен, оленеводы остались брошенными на произвол судьбы, на оленей стали охотиться многочисленные браконьеры.

Молодежь больше не хотела идти в тайгу с оленями. Сегодня стадо численностью чуть более сотни домашних северных оленей на Сахалине пасут оленеводы семьи Макаровых и Мироновых.

Для нас с мужем тема сохранения традиционной культуры очень важна, ведь мы последнее поколение, которое успело услышать прелесть звучания родного языка в быту, как уильтинского с моей стороны, так и со стороны мужа нивхского. Наши родители были носителями этих языков, нам посчастливилось видеть воочию тысячные стада, ездить верхом на оленях, упряжках. В общем, это все для нас сейчас потерянный рай.

В том числе и это понимание подтолкнуло мужа взять небольшое стадо, на тот момент это было 12 особей. Из рыбака он превратился в оленевода, весной в  стаде насчитывался 41 олень.

Огромная роль в развитии нашей общины принадлежит моему мужу. Я благодарна Герману за то, что он сделал такой важный шаг, взвалил на свои плечи такую огромную работу. И, конечно, когда мой муж взял оленей, я поняла, что тоже должна бороться, добиваться, чтобы нас увидели и услышали.

^{Фото из архива Анжелы Мувчик}

– Вы получаете господдержку?

– В разовых форматах. Например, дважды нам выдали субсидию на оленье поголовье, это было, когда у нас только появилось стадо. Но потом у нас в области изменились правила и для оформления субсидии потребовалось предоставлять чеки. А какие чеки в тайге? В общем, мы не стали подавать заявку. Я знаю, что в других регионах оленеводам помогают снегоходами, квадрокоптерами, выдают спутниковые телефоны, чтобы в случае ЧП можно было вызвать помощь. У нас, к сожалению, ничего этого нет, хотя техника очень нужна и для обеспечения непосредственной деятельности и чтобы молодежь привлечь в оленеводство. Условия жизни оленеводов крайне тяжелые, поэтому юноши, видя, как живут их отцы и деды, предпочитают оставаться в поселках или переезжают в города.

С высоких трибун я слышала иногда и слова упреков – что утратили мы свои традиции оленеводства, опыт и навыки, которые нам передали предки. Такие вещи ранят в самое сердце, потому что мы как раз делаем все, что в наших силах, чтобы эти традиции сохранить. Мы организуем хозяйство ровно так, как было раньше. Например, в селе Вал есть одна женщина, она шьет палатки для оленеводов. Вернее, мы их называем палатки, но фактически это брезентовые переносные традиционные жилища. Именно такие в кочевках использовали мои родители. И мы их заказываем.

Возвращаясь к мерам поддержки – в этом году нам оказали огромную помощь – закупили вагончики – балки. Нашим пастухам они не совсем привычны, но будем пробовать, пользоваться. Также нам купили комплекты зимней одежды, большой запас продуктов. Мы очень признательны за такую поддержку. Она не решит всех наших сложностей, но очень нам поможет.

– А какие у вас главные сложности?

– Их очень много. Например, за нами не закреплены официально пастбища, хотя это необходимо. На оленей нападают хищники. В этом году к медведям добавились бездомные собаки. Это вообще большая проблема для Сахалина. Собачьи стаи появились вблизи объектов добывающих компаний и нападают на оленей. Мы пока бессильны с этим что-то сделать, обращались к властям.

Еще одна проблема – ветеринарная помощь у нас может стать платной. С ветеринарами мы сотрудничаем, они прививают стадо, осматривают животных. Сейчас поговаривают, что со следующего года нам придется эту помощь оплачивать. А ресурсов у нас нет. Потому что нет забоя. Мы не осуществляем поставки мяса. Но нам его и взять-то неоткуда. Вначале нужно сформировать крупное стадо.

– Можете ли вы зарабатывать на туристах? Они к вам приезжают?

– Да, туристы есть, иногда даже иностранцы до нас добираются. Но это не заработок. Для организации туристской инфраструктуры нужно где-то селить путешественников. А нам негде. Не могут же люди провести в дороге день, погладить оленей и уехать.

– Как решаете вопрос с обновлением стада?

– Еще до того, как муж оленей взял, у области был проект правительства с «Сахалинской Энергией», в рамках которого на остров привозили оленей из Якутии.  Однако потомство оказалось мелким. На Сахалине олени традиционно статные, крупные, мощные и раньше на них даже верхом ездили. Мой муж мечтает это возродить. Герман горит идеей завезти крупных оленей из Забайкалья. Разрешено завозить только племенных животных. Вообще, мой супруг так вник и влюбился в оленеводство, что мечтает даже создать гонку на оленьих упряжках. Мы к этому идем вместе. Также муж сам ездит по крупным нашим населенным пунктам, чтобы дети могли хотя бы на оленей вживую посмотреть.

^{Фото из архива Анжелы Мувчик}

– В чем особенности уильтинского оленеводства?

– Мне сложно сравнивать наши оленеводческие традиции с теми, что сформировались у других народов. Я жила в оленеводческой уильтинской семье, поэтому знаю только то, как это было у нас.

Те оленеводы, которые продолжают дело своих предков, помнят, как еще со своими родителями кочевали по тайге. Эти пастухи сохранили любовь к тайге, делают все так, как и их родители. Главное отличие на сегодняшний день – сокращение маршрутов, родители кочевали на огромные расстояния, сейчас они значительно меньше. У нас сохранились оленеводческие термины, их используют.

– Какова ситуация с уильтинским языком?

– Очень и очень тяжелая ситуация. У нас осталось несколько носителей языка, тех, кто знает уильтинский в совершенстве, говорит на нем, думает. И все эти люди преклонного возраста. Несмотря ни на что, эти удивительные люди продолжают прилагать все силы для сохранения языка, но, естественно, что здоровья и сил не хватает. Например, колоссальный вклад в сохранение родного языка внесла Минато Сюрико (Людмила Хомовна), легендарная женщина, но ей уже тяжело продолжать нести эту тяжелую ношу. Сейчас большинством переводов и созданием учебных пособий занимается Елена Алексеевна Бибикова.

Она носитель родного языка, общественный деятель по популяризации уильтинской культуры и ее сохранению. Сейчас на пенсии, но ведет настолько активную работу, насколько это в принципе возможно. Отмечу также, что большую роль в сохранении родных языков играет Ногликская районная библиотека, а с финансированием многих проектов помогает «Сахалинская Энергия».

Елена Алексеевна специализируется на выпуске детских изданий. Переводит на уильтинский язык сказки, считалочки, детские книги. Я сама пишу стихи, и Елена Алексеевна переводит их на родной язык.

У нас в школе уильтинский язык не преподают и никогда не преподавали. Но уроки есть для школьников Поронайска, этим занимается Людмила Хомовна. Также Ирина Яковлевна Федяева, носитель языка из села Вал, раньше преподавала в садике, в школе пыталась организовать кружки, также она организовала ансамбль. Но сейчас Ирина Яковлевна переехала на материк.

Достаточно много мероприятий проводится по национальным языкам, минимум раз в месяц на Сахалине форум или конференция проходит на эту тему. Но дети предпочитают учить английский или немецкий. Взрослые пытаются соорганизоваться, у нас есть группа в мессенджере, где мы пробуем разговаривать на родном языке. Но без среды это капля в море. Елена Алексеевна Бибикова в какой-то период проводила и занятия для взрослых, я их посещала, но когда приходишь со встречи и нет дома практики, то крайне сложно что-то усвоить и запомнить. При том, что у нас в семье говорили, я помню, как звучала наша речь. Еще с детства у меня в памяти осталось около ста слов. Но, чтобы строить предложения, этого недостаточно. Мой старший брат, он у нас в общине пастух, понимает уильтинскую речь, причем очень хорошо. Я после занятий уильтинского языка приезжала к нему, мы пробовали поговорить, он меня понимал, но диалог у нас не складывался. Если я спрашивала какие-то конкретные фразы, которые выучила на занятии, он отвечал. Но сам построить фразу для диалога не мог.

Такая же ситуация с нивхским языком. Хотя в школах есть факультативы, но у детей он очень тяжело идет, потому что тоже нет среды, пространства для диалога.

– Вы упомянули, что пишете стихи. Как вы пришли к поэзии и есть ли в ваших произведениях отсылы к национальным традициям?

– Публиковаться я начала уже после 50 лет, у меня вышло два сборника, в каждом из них есть несколько стихов, которые переведены на родной язык. Войти в поэзию, начать публиковаться психологически, на самом деле, было несложно. У меня работа всю жизнь была связана с написанием сценариев, какими-то такими активностями. И стихи я тоже писала для мероприятий. Поэтому опыт работы со строчками у меня был. Когда свободного времени стало больше, рифмы как-то сами стали складываться. Хотя никогда не думала, что на пенсии буду публиковаться. Мне хотелось выразить свое душевное состояние и рассказать о нашем народе, о его боли, о наших традициях, обычаях, о сохранении связей между поколениями. Поэтому отсылов к нашим традициям у меня много.

Перевод стихов, как я уже упоминала, делает Елена Алексеевна Бибикова. Она вообще много переводит, в основном классиков и детскую литературу, например, недавно перевела на уильтинский «Маленького принца». То, что Елена Алексеевна взялась и за мои стихи, для меня очень значимо.

^{Фото Ноглинской библиотеки им. В.М. Санги}

– Были ли сложности с переводом на уильтинский каких-то абстрактных терминов?

– Да, Елена Алексеевна говорила, что каждый перевод дается ей тяжело. Понятно, что нет в языке каких-то современных понятий про технику и технологии, но сложно передавать и какие-то понятия, связанные с эмоциями. Причем, как рассказывала Елена Алексеевна, важно не просто передать смысл той или иной фразы, необходимо, чтобы она была созвучной. В этом основная сложность. Тем важнее осуществлять такие переводы.

– Ваш супруг – нивх, вы – уильта. Какие в вашей семье традиции нивхские, а какие уильтинские?

– Кухня в нашей семье в основном нивхская. Хотя уильтинские национальные блюда я очень люблю, но дело в том, что вся наша традиционная кухня построена на оленине. А оленей мы не забиваем и, как следствие, оленину не употребляем.

Мы с супругом вместе уже 39 лет, так что за это время нивхские кулинарные традиции стали для меня привычными и даже родными. В основе нивхской кухни разнообразная рыба, морепродукты, мясо морского зверя, икра. Рыба вообще безотходная. На зиму мы ее засушиваем. На праздники в семьях готовят мос, это блюдо делается из сушеных рыбьих шкурок. Их отмачивают, отваривают совсем немного, а потом перетирают специальной деревянной толкушкой. Постепенно доливают бульон, в котором варились эти шкурки, потом добавляют туда же ягоды, нерпичье масло и отправляют для застывания в прохладное место. Я лично готовить это не умею.  Второе блюдо, когда картофельное пюре перетирается с нерпичьим жиром, ягодами, нерпичьим маслом.

Самое популярное у нас блюдо – юкола, ну и вообще рыба в любом виде. Если нивх неделю есть не будет рыбы, то начнет страдать, переживать. Ему физически рыба нужна, так что она у нас всегда на столе.

– Как обстоят дела с другими национальными традициями, например, с промыслами?

– Национальные уильтинские узоры в семьях сохраняются. Они заметно отличаются от нивхских. У нивхов и уильта есть схожие орнаменты в виде волн, но у нас преимущественно в узорах прослеживаются образы животных.  Уильта вышивали бисером, а у нивхов в ходу были специальные вышивки, использовался тамбурный шов и еще один, чисто внешне напоминает вышивку крестиком, но выполняется по-другому.

–  А есть ли различия в мировоззрении, в отношении к жизни?

– Я бы не сказала, что есть какие-то отличия. Уильта и нивхи веками жили бок о бок, поэтому наше мировоззрение близко. Для национальной культуры нивхов и уильта характерны радушие, добродушие и всепрощение.

– Как вы дальше видите развитие общины?

– Будем двигаться вперед. Да, я рассказала о наших сложностях, проблемах. Но, знаете, мы очень многие вещи преодолели. Например, добились, чтобы к нам провели электричество. Только два года мы живем с бесперебойным электроснабжением. Это очень здорово! Мы будем стремиться наращивать поголовье, будем обращаться за мерами поддержки. Конечно, хотелось бы, чтобы их было больше, чтобы их проще было оформить, учитывая нашу удаленность, перебои со связью, невозможность осуществлять электронный документооборот. Но то, что мы хоть небольшими шагами, но чего-то добиваемся, вселяет уверенность и надежду. Самое главное, что мы искренне любим то, чем занимаемся. Мы любим оленей, хотим, чтобы на Сахалине они перестали быть какой-то диковинкой. И я верю, что у нас все получится, ведь мы с Германом идем по этому непростому пути вместе.

Справка «КМНСОЮЗ-NEWS»

ФИО: Мувчик Анжела Серафимовна

Регион: Сахалинская область, Ногликский район

Деятельность: председатель семейной родовой общины «Аборигены», хранительница уильтинских оленеводческих традиций